Добро пожаловать на ПРАВОСЛАВНОЕ СТАРООБРЯДЧЕСТВО!

   Месяцеслов



   Навигация
· Главная
· Архив новостей
· Заголовки новостей
· Поиск
· Самые 10
· Статистика сайта
· Страница пользователя
· Темы сайта
· Форумы

   Сколько на сайте
20 гостей и 0 пользователей.

Вы Анонимный пользователь. Вы можете зарегистрироваться, нажав здесь.

   Всего хитов
Просмотрено
10815036
страниц сайта с Март 2006

   НАШИ БРАТЬЯ

Белорусская Православная Церковь



   Счетчики
Rambler's Top100

   Информер
Нет содержания для данного блока.

 Житие протопопа Аввакума им самим написанное (продолжение).

История Старообрядчества

«Православное Старообрядчество» продолжает публикацию «Жития протопопа Аввакума, им самим написанное» на современном русском языке

 Продолжение. Начало смотри:  

http://edinoslavie.ru/modules.php?name=News&file=article&sid=1061

http://edinoslavie.ru/modules.php?name=News&file=article&sid=1059

http://edinoslavie.ru/modules.php?name=News&file=article&sid=1058

 



Сибирская ссылка

Потом послали меня в Сибирь в ссылку с женою и деть­ми.67* И сколько дорогою было нужды, обо всем том гово­рить долго, разве что малое помянуть. Протопопица роди­ла младенца, больную в телеге и потащили, до Тобольска три тысячи верст, недель с тринадцать волокли телегами и водою и на санях половину пути.

Архиепископ Симеон Сибирский – тогда добр был, а ныне учинился отступником – устроил меня в Тобольске к месту.68* Тут, живучи у церкви, великие беды постигли меня. Пять раз слова государевы сказывали на меня69* за полтора года. А один, архиепископского двора дьяк Иван Струна, тот и душою моею потряс; вот как. Владыка отъе­хал в Москву, а он без него, по наущению бесовскому и по его козням, напал на меня, – церкви моей дьяка Антония захотел мучить напрасно.70* Тот же Антон убежал от него и прибежал ко мне в церковь. Иван же Струна, собравшись с людьми, на другой день пришел ко мне в церковь – а я пою вечерню – и, вскочив в церковь, ухватил Антона на клиросе за бороду. А я в то время затворил двери и замкнул их, никого не пустил в церковь, один тот Струна вертится, что бес, в церкви. И я, оставив вечерню, с Анто­ном посадил его на полу и за мятеж церковный постегал его ремнем изрядно-таки. А прочие, человек с двадцать, все побежали, гонимые духом. И я, покаяние приняв от Струны, отпустил его к себе снова. Сродники же его, попы и чернецы, весь город возмутили, как бы меня погубить. И в полночь привезли сани ко двору моему, ломились в избу, хотели меня схватить и в воду бросить. И Божиим страхом отогнаны были и вспять побежали.

Мучился я, от них бегаючи, с месяц. Иной раз тайно в церкви ночую, иной раз уйду к воеводе.71* Княгиня меня в сундук посылала: «Я-де, батюшка, над тобою сяду, как-де придут тебя искать к нам». А воевода их, мятежников, боялся, лишь плачет, на меня глядя. Я уже и в тюрьму про­сился, – ан не пускают. Таково-то время было. Провожал меня многажды Матфей Ломков,72* что Митрофаном в чер­нецах именуем, в Москве у Павла митрополита73* ризни­чим был, когда тот стриг меня с дьяконом Афанасьем.74* Тогда в Сибири при мне добр был, а после проглотил его дьявол: тоже отступил от веры.

Потом приехал из Москвы архиепископ, и мне мало­-мало легче стало. Посадил его, Струну, по церковным пра­вилам на цепь вот за что: человек некий с дочерью кро­восмешение сотворил, а тот Струна, взяв с мужика полти­ну, не наказав, отпустил его. И владыка его за это сковать приказал и мое дело тут же помянул.75* Тот же Струна ушел к воеводам в приказ и сказал на меня слово и дело государево.76* Отдали его лучшему сыну боярскому Петру Бекетову под караул.77* Увы, пришла Петру погибель! Поду­мав, архиепископ по правилам за вину кровосмешения стал Струну проклинать в церкви. Петр же Бекетов в то время, браня архиепископа и меня, вышел из церкви и взбесился, идучи домой, упал и испустил дух, горькою смертью помер. Мы же с владыкою приказали его среди улицы бросить псам на съедение, чтобы горожане оплака­ли его согрешение; а сами три дня прилежно Божеству докучали о нем, да отпустится ему в день кончины века от Господа: жалея Струну, таковую пагубу он принял; и по истечении трех дней тело его сами по чести погребли. Полно говорить о том плачевном деле.

После того указ пришел: велено меня из Тобольска на Лену везти,78* за то, что браню от Писания и укоряю Никона-еретика. В то же время пришла из Москвы грамотка ко мне: два брата, кои жили у царя в Верху, умерли с женами и с детьми.79* И многие друзья и сродники тоже померли в мор. Излил Бог фиал гнева ярости своей на всю Русскую землю за раскол церковный, да не захотели образумиться. Говорил прежде мора Неронов царю и прорицал три пагубы: мор, меч, разделение,80* – все сие сбылось во дни наши, – а после и сам, милый, принужден был тремя пер­стами креститься. Таково-то попущено действовать анти­христову духу, по Господню речению: «Аще возможно ему прельстити и избранныя» 81* и «Всяк мняйся стояти да блю­дется, да ся не падет».82* Что о том много и говорить! Пото­му, непрестанно ища правды, всякий человек, молись Хри­сту, а не дряхлою душой к вере прилежи, так не покинет Бог. Писанному внимай: «Се полагаю в Сионе камень претк­новения и камень соблазна»,83* ибо все не сходящиеся с нами о него спотыкаются и соблазняются. Разумеешь ли сие? Камень – Христос, а Сион – Церковь, а соблазняющи­еся – похотелюбцы и все отступники, временного ради вечным пренебрегают, просто сказать, дьявольскую волю творят, а о Христовом повелении не радеют. Но если кто преткнется о камень сей – то сокрушится, а на кого тот камень падет, сотрет его. Вникни-ка прилежно и послу­шай, что пророк говорит с апостолом: что жернов дурака в муку перемелет; тогда и узнает (это) всяк возносящийся в своем сердце, когда скакать по холмам перестанет, сиречь от всего этого освободится. Полно о том.

Снова стану говорить, как меня по грамоте из Тоболь­ска повезли на Лену.

А когда в Енисейск привезли, другой указ пришел: веле­но в Даурию везти, тысяч с двадцать от Москвы и больше будет. Отдали меня Афанасью Пашкову:84* он туда воево­дою послан, и, по грехам моим, суров и бесчеловечен человек, бьет беспрестанно людей, и мучит, и жжет. И я много выговаривал ему, да и сам в руки попал, а из Моск­вы от Никона ему приказано мучить меня.

Поехали из Енисейска.85* Как будем на Тунгуске-реке,86* бурею дощаник мой в воду погрузило, набрался посреди реки полон воды, и парус изорвало, одна палуба наверху, а то все в воду ушло. Жена моя ребят кое-как повытаски­вала наверх, а сама ходит простоволоса, не помня себя, а я, на небо глядя, кричу: «Господи, спаси! Господи, помоги!» И Божией волею прибило нас к берегу. Много о том гово­рить. На другом дощанике двух человек сорвало, и утону­ли в воде. Оправясь, мы снова поехали дальше.

Когда приехали на Шаманский порог, навстречу нам приплыли люди, а с ними две вдовы, – одна лет шестиде­сяти, а другая и старше, плывут постричься в монастырь. А тот Пашков стал их ворочать и хочет замуж отдать. И я ему стал говорить: «По правилам не подобает таковых замуж отдавать». Он же, осердясь на меня, на другом поро­ге стал меня из дощаника выбивать: «Еретик-де ты, из-за тебя-де дощаник худо идет, пойди-де по горам, а с казака­ми не ходи!»

Горе стало! Горы высокие, дебри непроходимые, утес каменный как стена стоит, и поглядеть – заломив голову. В горах тех обретаются змеи великие, в них же обитают гуси и утицы – оперенье дивное; там вороны черные, а галки – серые, иное, чем у русских птиц, имеют опере­ние. Там и орлы, и соколы, и кречеты, и цыплята индей­ские, и пеликаны, и лебеди, и иные дикие, многое множе­ство птиц разных. На тех горах гуляют звери дикие: козы, и олени, и зубры, и лоси, и кабаны, волки и бараны дикие; глазами видим, а взять нельзя. На те горы Пашков и выби­вал меня со зверьми обитать.

И я ему малое писаньице послал,87* таково начало: «Человек, убойся Бога, сидящего на херувимах и зрящего в бездны, пред кем трепещут небо и земля с людьми и всё творение, только ты один презираешь и непокорство ему выказываешь», и прочее там многонько написано. И вот – бегут человек с пятьдесят, взяли мой дощаник и помчали к нему, версты с три от него стоял. Я казакам каши с маслом наварил да кормлю их, и они, бедные, едят и дро­жат, а иные плачут, глядя на меня, жалея меня.

Когда дощаник привели, взяли меня палачи, поставили перед ним. Он же и стоит, и дрожит, шпагою подпершись. Начал мне говорить: «Поп ли ты или распоп?» И я отвечал: «Аз есмь Аввакум протопоп. Что тебе за дело до меня?» Он же, зарычав как дикий зверь, ударил меня по щеке, и еще по другой, и в голову еще; сбил меня с ног, ухватил у слуги своего чекан и трижды по спине, лежачего, зашиб, и, раз­девши, – по той же спине семьдесят два удара кнутом. Палач бьет, а я говорю: «Господи Исусе Христе, Сыне Божий, помогай мне!» Да то же, да то же говорю. Так ему горько, что не говорю: «Пощади». На всякий удар: «Господи Исусе Христе, Сыне Божий, помогай мне!» Да на середине той вскричал я: «Полно бить-то!» Так он велел перестать.

И я промолвил ему: «За что ты меня бьешь, ведаешь ли?» И он снова велел бить меня по бокам. Отпустили. Я задро­жал да и упал; и он велел оттащить меня в казенный доща­ник. Сковали руки и ноги и кинули на беть.

Осень была, дождь на меня шел и во время побоев, и ночью. Как били, так не больно было с молитвою-той, а лежа на ум взбрело: «За что ты, Сыне Божий, попустил так больно избить-то меня? Я ведь за вдов твоих встал! Кто даст судию между мною и тобою! Когда грешил, ты меня так не огорчал, а ныне не ведаю, чем согрешил!» Буд­то добрый человек, второй фарисей, сын погибели, с говенною рожею праведником себя почел да со Владыкою, что Иов непорочный, – на суд.88* Да Иов хотя бы и грешен, ан нельзя на него дивиться, он не ведая Зако­на жил, Писания не разумел, в варварской стране живя, хоть и был того же рода Авраамова, но из колена идолопо­клонников. Внимай: Исаак Авраамович родил скверного Исава, Исав родил Рагуила, Рагуил родил Зару, Зара же – праведного Иова.89* Вот смотри, у кого было Иову добра научиться, – все прадеды идолопоклонники и блудники были. Но по творению Бога уразумев, жил праведник непорочно и, в язвах лежа, произнес слова по недомыслию и от простоты сердца: «Изведший меня из чрева матери моей, кто даст судию между мною и тобою, что ты так наказываешь меня; никогда не обижал я сироты и вдови­цы, шерсть овец моих шла на одеяние нищим!»90* И сошел Бог к нему, и прочее. А я на такое же дерзнул от какого разума? Родился в Церкви, на Законе стою, Писанием Вет­хого и Нового Закона огражден, вождем себя мню слепым, а сам слеп изнутри. Как дощаник-то не погряз со мною! Стало у меня в те поры кости щемить и жилы тянуть, и сердце зашлось, да и умирать стал. Воды мне в рот плес­нули, так я вздохнул и покаялся пред Владыкою, да и опять все перестало болеть.

Наутро кинули меня в лодку и повезли дальше. Когда приехали к порогу Падуну Большому, – река в том месте шириной с версту, три порога гораздо круты, и если не воротами что поплывет, так в щепы изломает. Привезли меня под порог: сверху дождь и снег, на плечах один кафтанишко накинут только, льет по спине и по брюху вода. Тяжко было гораздо. Из лодки вытащили, по каменью, ско­ванного, около порога того тащили. Да уж больше не пеняю Спасителю своему, но (словами) пророка и апосто­ла утешаюсь, говоря про себя: «Сыне, не пренебрегай нака­занием Господним, ниже ослабей, от него обличаем. Кого любит Бог, того и наказует. Бьет же всякаго сына, которо­го приемлет. Если наказание терпите, тогда как к сыновьям относится к вам Бог. Если же без наказания приобщаетесь к нему, то оказываетесь выблядками, а не сыновьями».91*

Потом привезли меня в Братский острог92* и кинули в студеную тюрьму, соломки дали немножко. Сидел до Филиппова поста в студеной башне. Там в те поры зима живет, да Бог грел и без платья всяко. Что собачка, в соло­ме лежу на брюхе: на спине-то нельзя было. Когда покор­мят, а когда и нет. Есть-то после побоев тех хочется, да ведь то неволя: когда пожалуют – дадут. Да безчинники издевались надо мною: иногда одного хлебца дадут, а ино­гда ветчинки одной невареной, иногда масла коровьего, тоже без хлеба. Я же прямо-таки, что собака, так и ем. Не умывался ведь. Да и кланяться не смог, лишь на крест Хри­стов погляжу да помолитвую. Караульщики по пяти челов­ек поодаль стоят. Щелка в стене была, – собачка ко мне каждый день приходила, чтоб поглядеть на меня. Как Лаза­рю на гноище у врат богатого псы облизывали гной его,93* отраду ему творили, так и я со своею собачкою поговари­вал. А люди далече окрест меня ходят и поглядеть на тюрьму не смеют. Мышей много у меня было, я их скуфь­ею бил: и батожка не дали; блох да вшей было много. Хотел Пашкову кричать: «Прости!», да сила Божия возбра­нила, велено терпеть.

В шестую неделю после побоев перевел он меня в теплую избу, и я тут с аманатами и с собаками зимовал, скован. А жена с детьми верст за двадцать была сослана от меня. Баба Ксенья мучила там ее, браня, всю ту зиму,в месте пустынном.

Сын Иван еще невелик был, прибрел ко мне побывать после Христова Рождества, и Пашков велел его кинуть в студеную тюрьму, где я прежде сидел. Ребячье дело – замерз было тут; сутки сидел, да и опять велел (Пашков) к матери вытолкать; я его и не видал. Приволокся – руки и ноги ознобил.

Весной снова поехали вперед. Все разорено: и запасы, и одежда, и книги – все растащено. На Байкалове море снова я тонул. По реке по Хилку94* заставил меня (Пашков) лямку тянуть; зело тяжек путь по ней был: и поесть неко­гда было, не то что спать; целое лето бились против тече­ния. От тяготы водной осенью у людей и у меня стали ноги пухнуть и живот посинел, а на другое лето и умирать ста­ли от воды. Два лета бродил я в воде, а зимами волочился волоком через хребты.

На том самом Хилке в третий раз тонул. Барку от берега оторвало; у людей стоят, а меня понесло; жена и дети остались на берегу, а меня сам-друг с кормщиком понесло. Вода быстрая переворачивает барку вверх дном и снова палубой, а я на ней ползаю и кричу: «Владычица, помоги! Упование, не погрузи!» Иной раз ноги в воде, а иной раз выползу наверх. Несло с версту и больше, да перехватили; всё размыло до крохи. Из воды выйдя, смеюсь, а люди те охают, глядя на меня, платье-то по кустам вешают. Шуб шелковых и кое-какой безделицы-той было много еще в чемоданах да в сумах – с тех пор все перегнило, наги стали.

А Пашков меня же хотел бить: «Ты-де себя выставляешь на посмешище». Ия, в куст зайдя, к Богородице припал: «Владычица моя, пресвятая Богородица, уйми дурака того, и так спина болит!» Так Богородица-свет и уняла – стал по мне тужить.

Доехали до Иргеня-озера.95* Волок тут, стали волочить­ся. А у меня (Пашков) работников отнял, другим наняться не велит. А дети были малёньки: таскать не с кем, один бедный протопоп. Сделал я нарту и зиму всю за волок бродил. у людей и собаки в подпряжках, а у меня не было ни одной, кроме двух сынов, – малёньки еще были Иван и Прокопий, тащили со мною, что кобельки, за волок нар­ту. Волок – верст со сто; насилу, бедные, и перебрели. А протопопица муку и младенца за плечами на себе тащи­ла. А дочь Аграфена брела-брела да на нарту и взвалилась, и братья ее со мною помаленьку тащили. И смех, и горе, как помянутся дни те: ребята-те изнемогут и на снег пова­лятся, а мать по кусочку пряничка им даст, и они, съевши, опять лямку потянут.

И кое-как перебились через волок да под сосною и жить стали, что Авраам у дуба Мамврийского.96* Не пустил нас и в засеку Пашков сперва, пока не натешился; и мы неделю-другую мерзли под сосною с ребятами одни без людей на бору; потом в засеку пустил и указал мне место. Так мы с ребятами огородились и, балаганец сде­лав, огонь курили. И как до воды домаялись весною, на плотах поплыли по Ингоде-реке; от Тобольска четвертое лето.

Лес гнали строевой, городовой и хоромный, есть стало нечего, люди стали мереть с голоду и от водяных бродней. Река песчаная, (дно) сыпучее, плоты тяжелые, приставы немилостивые, палки большие, батоги суковатые, кнуты острые, пытки жестокие, огонь да встряска. Люди голод­ные, только начнут бить, ан он и умрет, и без битья насилу человек дышит. С весны по одному мешку солоду дано на десять человек на все лето, да-петь работай, никуда на промысел не ходи. И вербы, бедный, сбродит нащипать в кашу – и за то палкою по лбу: «Не ходи, мужик, умри на работе». Шестьсот человек было, всех так-то перестроил (Пашков). Ох, времени тому, не знаю, как из ума он исступил!

Однорядка московская жены моей не сгнила, по-русски рублей в двадцать пять, а по-тамошнему и больше. Дал нам четыре мешка ржи за нее, и мы, с травою (перемешав), перебивались. На Нерче-реке все люди с голоду померли, осталось небольшое число. По степям скитаясь и по лесу, траву и коренья копали, и мы с ними же, а зимою сосну. Иной раз кобылятины Бог даст, а иной раз кости зверей находили, пораженных волками, и, что от волка осталось, то мы глодали; а иные и самих замерзших волков и лисиц ели.

Два сына у меня умерли в тех нуждах.97* Невелики были, да все одно детки. Пускай их, Бог их приберет. А с другими мы, скитаючись, наги и босы, по горам и по острым каме­ньям, травой и кореньями перебивались. И сам я, грешный, причастен был мясу кобыльему и мертвечине по нужде. Но помогала нам по Христе боярыня, воеводская сноха Евдокия Кирилловна,98* да жена его, Афанасьева, Фекла Симеоновна.99* Они нам от смерти, Христа ради, отраду давали тайно, чтоб он не сведал. Иногда пришлют кусок мясца, иногда колобок, иногда мучки и овсеца сколько удастся – четверть пудика и гривенку-другую, а иногда и полпудика, и пудик передаст, накопив, а иногда от кур корма нагребет. И той великой нужды было годов с шесть и больше. А в другие годы Бог отпустил.

А Афанасий оный, замышляя злое, мне беспрестанно смерти ищет. В той самой нужде прислал ко мне двух вдов, – сенные любимые его были, Мария да Софья, одер­жимы духом нечистым. Ворожил он и колдовал долго над ними, и видит, яко ничтоже успевает, но паче молва бывает,100* – зело жестоко их бесы мучат, кричат и бьются. Призвал меня и говорит, поклонясь: «Пожалуй, возьми ты их и попекись об них, Бога моля, послушает тебя Бог». И я ему отвечал: «Выше, говорю, государь, меры прошение, но по молитвам святых отцов наших все возможно Богу». Взял их, бедных.

Простите, Господа ради! Во искусе то на Руси бывало – человека три-четыре бешеных в дому моем бывало приве­денных, и, по молитвам святых отцов, исходили из них бесы действом и повелением Бога живого и Господа наше­го Исуса Христа, Сына Божия, света. Слезами и водою покроплю и маслом помажу во имя Христово, поя молит­вы, – сила Божия и отгоняла от людей бесов, и здравы делались, не по моему достоинству, но по вере приходя­щих. Древле благодать действовала ослом при Валааме,101* и при Ульяне-мученике – рысью, и при Сисинии – оле­нем:102* говорили человечьим голосом. Бог идеже хощет, побеждается естества чин.103* Читай житие Феодора Эдесского, там обрящешь – и блудница мертвого воскре­сила.104* В Кормчей писано: «Не всех Дух Святой рукополагает, но через всех действует, кроме еретика».105*

Так вот, привели ко мне баб бешеных. Я, по обычаю, сам постился и им не давал есть. Молебствовал и маслом мазал и, как знаю, действовал. И бабы о Христе целоумны стали. Христос избавил их, бедных, от бесов. Я их испове­дал и причастил; живут у меня и молятся Богу, любят меня и домой не идут.

Проведал он, что они мне сделались дочерьми духовны­ми, осердился на меня опять пуще прежнего, хотел меня в огне сжечь: «Ты-де выведываешь мои тайны»; а их домой взял. Он думал, Христос так оставит – ан они и пуще прежнего стали беситься. Запер он их в пустую избу, нико­му и доступа к ним нет. Призвал к ним черного попа, а они в него поленьями бросают. Я дома плачу, а делать не знаю что. И приступить ко двору не смею: больно сердит на меня. Тайно послал к ним воды святой, велел их умыть и напоить. И им, бедным, дал Бог, легче от бесов стало. Прибрели ко мне сами тайно. И я их помазал – во имя Христово – маслом, так они опять стали, дал Бог, по-преж­нему здоровы и опять домой ушли; да по ночам ко мне прибегали Богу молиться.

Ну-ка, всяк правоверный, рассуди прежде Христова суда: как было мне их причастить, не исповедав? А не при­частив, бесов полностью не отгонишь. Я иного оружия на бесов не имею, только крест Христов, и священное масло, и вода святая, да когда сойдется, слез каплю-другую тут же прибавлю; а совершенное исцеление бесноватому – исповедаю и причащу Тела Христова, так, дает Бог, и здрав бывает. За что было на то гневаться? Явно в нем бес дей­ствовал, помеху творя его спасению.

Да уж Бог его простит. Постриг я его и посхимил, в Москву приехав: царь мне его головою выдал, Бог так изволил. Много о том Христу докуки было, да слава за него Богу. Давал мне он в Москве и денег много, да я не взял: «Мне, – говорю, – спасение твое только надобно, а не деньги; постригись, – говорю, – так и Бог простит». Видит беду неминучую, – прислал ко мне со слезами. Я к нему на двор пришел, и он пал предо мною, говорит: «Волен Бог да и ты надо мною». Я, простив его, с чернцами чудовскими постриг его и посхимил. А Бог ему и еще тру­дов прибавил, потому докуки моей об нем ко Христу было, чтоб он его к себе присвоил: рука и нога у него отсохли, в Чудове из кельи не выходит. Да любо мне сильно, чтоб его Бог Царствию Небесному сподобил. Докучаю и ныне о нем, да и надеюсь на Христову милость, чаю, помилует нас с ним, бедных. Полно о том, стану снова про даурское бытие говорить.

Так вот, с Нерчи-реки возвратились мы назад на Русь.106* Пять недель по льду голому ехали на нартах. Мне (Паш­ков) под ребят и под домашнюю рухлядь дал две клячи, а сами мы с протопопицей брели пеши, убиваясь о лед. Страна варварская, инородцы немирные, отстать от лоша­дей не смеем, а за лошадьми идти не поспеем, голодные и измученные люди. В одну пору протопопица, бедная, брела-брела да и повалилась, и встать не может. А другой, тоже измученный, тут же взвалился: оба барахтаются, а встать не могут. После мне, бедная, пеняет: «Долго ль-де, протопоп, сего мучения будет?» И я ей сказал: «Марковна, до самой до смерти». Она же в ответ: «Добро, Петрович, тогда еще побредем».

Курочка у нас была чернёнька, по два яичка на всякий день приносила, Бог так устраивал ребяткам на пищу. По грехам нашим, в то время, везя на нарте, задавили ее. Не курочка, а чудо была, по два яичка на день давала. А не просто нам и досталась. у боярыни куры все занемогли и переслепли, пропадать стали; и она, собрав их в короб, прислала ко мне, велела об них молиться. Я, грешный, молебен пел, и воду святил, и кур кропил, и, в лес сходив, корыто им сделал, и отослал назад. Бог же, по вере ее, и исцелил их. От того-то племени и наша курочка была.

Снова приволоклись на Иргень-озеро. Боярыня прислала-пожаловала сковородку пшеницы, и мы кутьи наелись.

Кормилица моя была боярыня та Евдокия Кирилловна, а и с нею дьявол ссорил, вот как. Сын у нее был Симеон, там родился; я молитву давал и крестил. Всякий день при­сылала его к благословению ко мне. Я крестом благосло­влю и водою покроплю и, поцеловав его, назад отпущу, – дитя наше здраво и хорошо. Не случилось меня дома, зан­емог младенец. Смалодушничав, она, осердясь на меня, послала ребенка к шептуну-мужику. А я, сведав, осердился тоже на нее, и меж нами распря великая стала быть.

Младенец пуще занемог: рука и нога засохли, что батожки. В смятение (боярыня) пришла, не знает, что делать. А Бог пуще угнетает: ребеночек кончаться стал. Пестуны, приходя ко мне, плачут, а я говорю: «Коли баба лиха, живи же себе одна!» А ожидаю покаяния ее. Вижу, что ожесточил дьявол сердце ее; припал ко Владыке, чтоб образумил ее.

Господь же премилостивый Бог умягчил ниву сердца ее: прислала наутро Ивана, сына своего, со слезами прощения просить. Он кланяется, ходя около печи моей, а я на печи наг под берестой лежу, а протопопица в печи, а дети кое- где перебиваются: случилось в дождь, одежды не стало, а зимовье каплет, – всяко мотаемся. И я, смиряя, при­казываю ей: «Вели матери прощения просить у Арефы-колдуна». Потом и больного принесли и положили передо мной, плача и кланяясь. Я же, встав, добыл в грязи епитра­хиль и масло священное нашел; помолив Бога и покадив, помазал его маслом во имя Христово и крестом благосло­вил. Младенец же и здоров стал по-прежнему, с рукою и с ногою, по Божьему мановению. Я, напоив его водою, к матери его послал.

Наутро прислала боярыня пирогов да рыбы; и с тех пор помирились. Выехав из Даурии, умерла, миленькая, в Москве; я и погребал ее в Вознесенском монастыре.

Узнал про младенца и сам Пашков, она ему сказала. Я к нему пришел, и он поклонился низенько мне, а сам говорит: «Господь тебе воздаст; спаси Бог, что ты по-оте­чески творишь, не помнишь нашего зла». И в тот день пищи довольно прислал.

А после того вскоре чуть было не стал меня пытать. Послушай-ка, за что. Отпускал он сына своего Еремея107* в Мунгальское царство108* воевать – казаков с ним семьде­сят два человека да тунгусов двадцать человек – и заста­вил инородца шаманить, сиречь гадать, удастся ли им поход и с добычею ли будут домой. Тот же мужик-волхв близ моего зимовья привел живого барана ввечеру и стал над ним волхвовать; отвертев ему голову прочь, начал ска­кать и плясать и бесов призывать, крича много; о землю ударился, и пена изо рта пошла. Бесы его давили, а он спрашивал их, удастся ли поход. И бесы сказали: «С побе­дой великою и с богатством большим будете назад».

Ох душе моей! От горести погубил овец своих, забыл о писаном в Евангелии, когда Заведеевичи про поселян жестоких советовали: «Господи, аще хощеши, – сказали, – да огонь снидет с небес и истребит их, якоже и Илия сотво­рил». И, оборотившись, Исус сказал им: «Не знаете, коего духа вы. Сын Человеческий не пришел душ человеческих погу­бить, но спасти их». И пошли в иную весь.109* А я, окаянный, сделал не так; в хлевине своей с воплем Бога молил, да не возвратится вспять ни один из них, да не сбудется проро­чество дьявольское; и много молился о том.

Сказали ему, что я так молюсь, и он лишь излаял в те поры меня, отпустил сына с войском.

Поехали ночью по звездам. Жаль мне их; видит душа моя, что им побитым быть, а сам-таки молю о погибели на них. Иные, приходя ко мне, прощаются, а я говорю им: «Погибнете там!» Как поехали, так лошади под ними заржали вдруг, и коровы тут заревели, и овцы и козы заблеяли, и собаки взвыли, и сами инородцы, что собаки, завыли; ужас напал на всех. Еремей прислал ко мне весть, «чтоб батюшко-государь помолился за меня». И мне его (стало) сильно жаль: друг мне тайный был и страдал за меня. Как меня отец его кнутом бил, стал он говорить отцу, так тот кинулся со шпагой за ним. И как на другой порог приехали, на Падун, сорок дощаников все в ворота прошли без вреда, а его, Афанасьев, дощаник, – снасть добрая была, и казаки, все шестьсот, пеклись о нем, – а не могли провести, взяла силу вода, сказать же лучше, Бог наказал. Стащило всех людей в воду, а дощаник на камень бросила вода и через него переливается, а в него не идет. Чудо, как Бог безумных тех учит! Боярыня в дощанике, а он сам на берегу. И Еремей стал ему говорить: «За грех, батюшка, наказывает Бог! Напрасно ты протопопа-того кнутом-тем избил. Пора покаяться, государь!» Он же зарычал на него, как зверь. И Еремей стоит, отклонясь к сосне, и, прижав руки, «Господи, помилуй!» говорит. Паш­ков, схватив у малого колесчатую пищаль, – никогда не лжет, – прицелившись в Еремея, спустил курок: осеклась и не выстрелила пищаль. Он же, поправив порох, прице­лившись, опять спустил, и снова осеклось. Он и в третий раз сотворил – так же не выстрелила. И он и бросил на землю ее. Малый, подняв, в сторону спустил – пищаль и выстрелила! А дощаник по-прежнему на камне под водою лежит. Потом Пашков сел на стул и шпагою подпер­ся, задумался. А сам плакать стал. И, плача, говорит: «Согрешил я, окаянный, пролил неповинную кровь! Напрасно протопопа бил, за то меня и наказывает Бог!» О, чудо! По Писанию, косен Бог на гнев и скор на послушание,110* – дощаник сам, покаяния ради, с камня сплыл и стал носом против воды. Потянули – и он взбежал на тихое место. Тогда Пашков, сына своего призвав, промол­вил ему: «Прости-брат, Еремей, правду ты говоришь». Он же подошел и поклонился отцу. А мне сказывал дощаника его кормщик, Григорий Тельный, что тут был.

Зри, не страдал ли Еремей ради меня, а более ради Хри­ста! Внимай же, снова к прежнему возвратимся.

Поехали на войну. Жаль мне стало Еремея! Стал Владыке докучать, чтоб его пощадил. Ждали их, и не вер­нулись в срок. А в те поры Пашков меня к себе и на глаза не пускал. В один из дней устроил он застенок и огонь раз­ложил – хочет меня пытать. Я, узнав, ко исходу души и молитвы проговорил, знаю стряпню его: после огня того мало у него живут. А сам жду за собой и, сидя, жене, пла­чущей, и детям говорю: «Воля Господня да будет! Аще живем – Господеви живем, аще умираем – Господеви умираем.111*» А вот и бегут за мной два палача.

Чудо! Еремей сам-друг дорожкою едет мимо избы моей, и их позвал и воротил.

Пашков же, оставив застенок, к сыну своему с кручины, как пьяный, пришел. Тогда Еремей, отцу своему поклонясь, все подробно ему рассказал: как без остатка войско поби­ли у него, и как увел его инородец пустынными местами, раненого, от монгольских людей, и как он по каменным горам в лесу семь дней блудил, не евши, одну белку съел; и как в моем образе человек ему явился во сне и благо­словил и путь указал, в которую сторону идти, а он вско­чил и обрадовался и выбрел на дорогу. Когда отцу рассказывает, а я в то время пришел поклониться им. Пашков же, возведя очи свои на меня, вздохнув, говорит: «Так-то ты делаешь, людей-тех столько погубил». А Еремей мне говорит: «Батюшка, поди, государь, домой! Молчи, ради Христа!» Я и пошел.

Десять лет он меня мучил, или я его – не знаю, Бог разберет.

 

Примечания:

 

67 

В самом начале сентября 1653 г. Сибирский приказ был извещен об указе Никона сослать Аввакума с женою и детьми «в Сибирской город на Лену». 16 сентября в Сибирском приказе была изготовлена указная грамота архиепис­копу Сибирскому Симеону об отправке Аввакума в его распоряжение. Судя по всему, отъезд Аввакума с семьей состоялся вскоре после 17 сентября, так как этим числом датируется роспись имен провожатых стрельцов, присланных из Стрелецкого приказа в Сибирский приказ для конвоирования ссыльных. Прото­попицу, стало быть, повезли по сибирскому этапу еще не оправившейся от родов, ведь 8 сентября у нее родился третий сын, Корнилий: на допросе 15 сен­тября 1653 г. Аввакум показал, что у него в то время было четверо детей – дочь Агриппина, восьми лет, сыновья Иван, девяти лет, Прокопий, пяти лет, и Корнилий, восьми дней. В проезжей грамоте, выданной конвойным, были перечи­слены основные этапы маршрута их следования: Переяславль-Залесский, Яро­славль, Вологда, Тотьма, Устюг Великий, Соль Вычегодская, Кайгород, Соль Камская, сибирские города – Верхотурье, Туринский острог, Тюмень.

68 

Поскольку в приказных документах 1655 г. Аввакум называется тобольским Вознесенским протопопом, то ясно, что архиепископ Симеон поставил Авваку­ма протопопом Вознесенского собора в Тобольске. Указная грамота Сибирско­го приказа от 16 сентября 1653 г., вручавшая ссыльного Аввакума Сибирскому архиепископу, сообщала, что «священство у него, Аввакума, не отнято», и пред­писывала архиепископу Симеону по прибытии Аввакума велеть ему «в Сиби­ри – в Тобольску или где в ыном граде – быти у церкви». По сохранившимся документам известно, что Симеон доверительно относился к Аввакуму, Возне­сенскому протопопу, и поручал ему в ту пору важные епархиальные дела: в мае 1655 г. Аввакум ездил от Тобольского архиерейского дома разбирать спорное дело по поводу беглых монастырских крестьян между приказчиком Киргинской слободы и строителем Исетской пустыни Далматом. Впоследствии Исетская пустынь превратилась в заметный центр старообрядчества в Сибири.

69 

Сказать на кого-либо «слово и дело государево» означало изъявить готов­ность донести правительству о преступлении или деле государственной важно­сти, связанном с этим человеком. На Аввакума, стало быть, поступило пять доносов.

70 

Симеон Сибирский был вызван в Москву на церковный собор 1654 г. После 24 января 1654 г. он покинул свою епархию и возвратился в Тобольск только в декабре 1654 г. Как явствует из сохранившихся документов Сибирского при­каза, на время своего отсутствия архиепископ поручил дела приказному Григо­рию Черткову и дьяку Ивану Струне; последний, в частности, имел право вер­шить судные церковные дела. По-видимому, Струна преследовал дьячка Вознесенской церкви Антония по какому-то подвластному ему судному цер­ковному делу.

71 

В то время воеводство в Тобольске держали стольник князь Василий Ива­нович Хилков и князь Иван Иванович Гагарин-Посной; большим из них был Василий Иванович Хилков.

72 

О Матфее Ломкове из других источников ничего не известно.

73 

Митрополит (с 1664 г.) Сарский и Подонский (Крутицкий) Павел – рьяный сторонник Никоновой реформы. Во время отставки Никона он исполнял обя­занности местоблюстителя патриаршего престола; был в числе организаторов антистарообрядческого собора 1666–1667 гг., пристрастным и жестоким участ­ником допросов.

74 

Дьякон Успенского собора в Кремле, любимец Никона, остававшийся пре­данным ему и во время его опалы.

75 

В бумагах Сибирского приказа сохранилось дело о потворстве, которое оказал дьяк Иван Струна кровосмесителю. Из документов известно, что вер­нувшийся в Тобольск архиепископ Симеон посадил Ивана Струну под арест; сведения о «беззаконном деле» Струны по приказным документам вполне совпадают с тем, что рассказал о нем Аввакум.

76 

Как следует из документов Сибирского приказа, Иван Струна, уйдя в вое­водскую канцелярию, сделал там донос про какие-то «того протопопа Авваку­ма неистовые слова».

77 

Дьяк Струна сказал «слово и дело государево» на Аввакума; а так как политический доносчик в Московском государстве пользовался особой охра­ной и бережением до самого окончания следствия, производимого по доносу, то его и отдали «за пристав», т. е. приставили к нему караульщика. Сибирский землепроходец Петр Бекетов в 1642–1644 гг. числился «письменным челове­ком» в Енисейском остроге; в 1652 г. енисейский воевода Афанасий Пашков посылал его разведывать места в Поамурье, на Иргень-озеро, на реки Шилку и Нерчу, где несколькими годами позже окажется Аввакум вместе с отрядом самого Афанасия Пашкова. Как явствует из сохранившихся документов, с 1654 по 1660 гг. Петр Бекетов в Восточной Сибири осваивал земли и возводил остро­ги, следовательно, никак не мог быть «приставом» Ивана Струны в Тобольске и умереть там в 1655 г. Как предположил А. Т. Шашков, здесь у Аввакума случи­лась ошибка памяти. Или в Тобольске в 1655 г. жил другой Петр Бекетов?

78 

Как видно из отписки тобольских воевод в Сибирский приказ, 27 июня 1655 г. ими была получена грамота (до нас не дошедшая) о ссылке Аввакума «на Лену в Якуцкой острог» по указу Никона; в грамоте при этом значилось, что по распоряжению Никона «божественные службы тому протопопу служить не велено». Из Тобольска Аввакум отправился в ссылку в Петров день, т. е. 29 июня 1655 г.

79 

О братьях Аввакума см. примеч. 53*. Поскольку известно, что Козьма здравствовал вплоть до 1666 г., – значит, в моровое поветрие 1654 г. умерли Аввакумовы братья Герасим и Евфимий.

80 

Известны письма Ивана Неронова царю Алексею с прорицанием «хотящей быти брани», «погибели» и «тщеты».

81 

Ср. Мф. 24:24.

82 

1Кор. 10:12.

83 

Рим. 9:33. См.: Ис. 8:14–15; 28:16.

84 

Афанасий Филиппович Пашков, с 1650 г. воевода Енисейского острога, куда Аввакум с семьей прибыл зимой 1655/1656 г., незадолго перед тем получил назначение на новое воеводство в Даурскую землю, в то время еще не приве­денную окончательно под власть русского царя. До лета 1656 г. Пашков набирал в Енисейске отряд и готовился к экспедиции.

85 

Экспедиция Пашкова выступила из Енисейска летом 1656 г.

86 

Верхняя Тунгуска – сибирское название реки Ангары.

87 

«Писанейце» Аввакума к Пашкову не сохранилось.

88 

Аввакум имеет в виду содержание 9 и 10 глав Книги Иова.

89 

Родословная Иова описана близким образом в «Памяти святого Иова», включенной под 6 мая в так называемый Успенский сборник, одну из древней­ших русских рукописей (четь-минейного типа), датируемую XII–XIII вв.

90 

Ср. Иов 31:15–20.

91 

      Евр. 12:5–8; последний стих приведен Аввакумом в вольном пересказе.

92 

      Братский острог на Ангаре, неподалеку от современного г. Братска.

93 

      Лк. 16:21.

94 

      Приток р. Селенги, впадающей в Байкал.

95 

Озеро к востоку от Байкала.

96 

См. Быт. 13:18.

97 

Умерли Корнилий, родившийся в Москве перед самой отправкой в Сибирь (см. примеч. 67*), и младенец, родившийся, стало быть, в Сибири, неизвестный нам по имени.

98 

Жена сына Афанасия Пашкова Еремея.

99 

Жена Афанасия Пашкова Фекла Семеновна по возвращении в Москву, после смерти мужа, постриглась в монахини с именем Феофания; с июня 1673 г. и до конца своих дней в 1685 г. она была игуменьей московского Вознесенского девичьего монастыря, располагавшегося в Кремле рядом с Чудовым.

100 

Мф. 27:24.

101 

См.: Чис. 22:28.

102 

Источники этих сюжетов пока не установлены.

103 

Из стихиры службы Акафиста Богородице (см. Триодь постную).

104 

В Житии Феодора Едесского рассказывается о блуднице, воскресившей умершего младенца (см. Житие под 9 июля в Великих Минеях Четиих).

105 

Близкая параллель к этой мысли была высказана Иоанном Златоустом (см.: Беседы на 14 посланий св. апостола Павла).

106 

Отстроив Нерчинский острог, Афанасий Пашков зимой 1661 г. выехал в Иргенский острог, откуда весной 1662 г. отправился в Москву.

107 

      Еремей Пашков находился в отряде Афанасия Пашкова по царскому указу, предписывавшему ему быть у отца «в товарищах», т. е. вторым воеводой.

108 

      В Монголию.

109 

Ср. Иак. 1:19.

110 

Ср. Иак. 1:19.

111 

Рим. 14:8.

112 

Новый воевода И. Б. Толбузин прибыл на смену Афанасию Пашкову в мае 1662 г.; 25 мая Пашков отправился в Москву из Иргенского острога через Байкал.

Продолжение, начало смотри:

http://edinoslavie.ru/modules.php?name=News&file=article&sid=1061

http://edinoslavie.ru/modules.php?name=News&file=article&sid=1059

http://edinoslavie.ru/modules.php?name=News&file=article&sid=1058

 

 

 

 

 




 
   Связанные ссылки
· Больше про История Старообрядчества
· Новость от nikvik


Самая читаемая статья: История Старообрядчества:
Житие протопопа Аввакума им самим написанное (продолжение).


   Рейтинг статьи
Средняя оценка: 0
Ответов: 0

Пожалуйста, проголосуйте за эту статью:

Отлично
Очень хорошо
Хорошо
Нормально
Плохо


   опции

 Напечатать текущую страницу Напечатать текущую страницу






Техничесткая поддержка и разработка сайта webcenter.by