Добро пожаловать на ПРАВОСЛАВНОЕ СТАРООБРЯДЧЕСТВО!

   Месяцеслов



   Навигация
· Главная
· Архив новостей
· Заголовки новостей
· Поиск
· Самые 10
· Статистика сайта
· Страница пользователя
· Темы сайта
· Форумы

   Сколько на сайте
28 гостей и 0 пользователей.

Вы Анонимный пользователь. Вы можете зарегистрироваться, нажав здесь.

   Всего хитов
Просмотрено
8189685
страниц сайта с Март 2006

   НАШИ БРАТЬЯ

Белорусская Православная Церковь



   Счетчики
Rambler's Top100

   Информер
Нет содержания для данного блока.

 С.А. Зеньковский: Русское Старообрядчество (окончание).

История и культураТема: История и культура
Апология Старообрядчества

«Православное Старообрядчество» продолжает знакомить своих читателей с «Апологией Старообрядчества» по высказываниям отдельных мыслителей, собранную и изданную Борисом Кутузовым в 2006 году.
Сегодня вашему вниманию предлагается окончание главы из работы Сергея Александровича Зеньковского (1907-1990), рассказывающую о «духовных движениях семнадцатого века». (Выделение заглавных букв абзацев – ред. сайта).

“Старания и надежды Никона объединить под скипетром русского царя и под престолом московского патриарха всех православных христиан, превращая Россию в панправославную империю, уже превосходили по размаху планы его учителя патриарха Паисия  и…

 горько отразились на судьбах Русской Церкви и даже русского государства. 
[Преступление непомерно честолюбивого патриарха, принесшего в жертву суетным и авантюрным политическим планам чистоту православия, очевидно; однако не следует упускать из вида, что главным и подлинным отцом преступной “реформы” был царь Алексей Михайлович. – Б.К.].

Желание сделать все поскорее, не считаясь с реальными возможностями технически и экономически еще очень слабого московского государства, привело  к тому, что ни один из этих планов, намеченных царем и патриархом, не был осуществлен полностью, а увлечение “греческим проектом” выразилось в пренебрежении к старой русской церковной традиции и идеологии... Опасаясь, что некоторая разница между русским обрядом и обрядом греков, который в 1640-х годах был введен Петром Могилой и в православных церквах Украины и Белоруссии, может скомпрометировать его возможное будущее положение, как главы всех православных Востока, он стал задумываться над тем, как приблизить русский обряд к обряду новогреческому”. (С. 202, 203).

Никон вряд ли хорошо обдумал свой первый ход в ряде намеченных обрядовых нововведений. Изменение такой важной части православного обряда, как крестное знамение, личным, ничем не мотивированным циркуляром, при этом в общих выражениях – “по преданию святых апостолов и святых отец”, было чем-то неслыханным в анналах не только русской, но и вообще христианской церкви. Даже теперь, когда обряд и религия играют гораздо меньшую роль в жизни народов, изменение крестного знамения католическим епископом или самим папой, или патриархом православной церкви представляется немыслимым”. (С. 208).

Никон, казалось, очень умно старался везде показать, что инициатива унификации обряда исходила не от него, а от патриархов греческой церкви, а патриархи, к сожалению, для того, чтобы сохранить расположение к ним Никона, согласились принять участие в этой недостойной и трагичной для Русской Церкви комедии. После того, как они постоянно приезжали в Россию, прославляли русскую веру, спокойно взирали на русские обряды и даже благословляли по-русски царя, эти проклятия, направленные теперь на сторонников обряда и на обряд, были по меньшей мере бессмысленны и нелогичны. Но трудно и осуждать их за участие в “эллинизации” русского обряда, затеянной русским патриархом, который, казалось, должен был знать, что и зачем он делает. Во всяком случае, ужасное по последствиям для русского православия семя раздора было посеяно. Зато Никон мог быть доволен своими “достижениями”. В результате его “реформ”... русский обряд был совершенно переделан на новогреческий лад. Еще более по-гречески, казалось, выглядел сам патриарх, о чем он особенно старался. В Русской Церкви была введена греческая одежда, а русский монашеский клобук, в том числе и знаменитый белый клобук русского патриарха, были заменены греческими. Грекомания патриарха зашла так далеко и была так наивна, что он даже завел в патриаршей кухне греческую еду. Теперь он мог думать, что выглядит и действует так же, как и патриархи восточные и что в случае освобождения православного Востока Россией он сможет возглавить весь православный мир без того, чтобы греки косились на его, как ему казалось, смешные русские провинциальные замашки и обряды. Комплекс неполноценности и провинциальности, желание стать “как все патриархи”, выглядеть и служить, как служили блестящие и столь соблазнительные византийцы, несомненно, играли очень значительную роль в развитии обрядовой политики патриарха из простых крестьян, пробывшего почти всю свою жизнь в глубокой провинции. Весь его “эллинизм” вытекал не из преклонения перед греческой культурой или греческим богословием, а из мелкого тщеславия и легковесных надежд на вселенскую роль”. (С. 223).

Ссылки на старые русские и греческие грамоты и книги [в предисловии выпущенного в 1655 г. Служебника] были просто сознательной неправдой. Ни Славинецкий, ни Арсений, ни Евфимий, видимо, и не притрагивались к множеству книг, полученных из русских и восточных монастырей и библиотек... Вместо этого, так же как и во время печатания “Скрижали”, Славинецкий и Арсений Грек просто воспользовались венецианским изданием 1602 года греческого Служебника, который, конечно, с точки зрения литургической науки был нисколько не лучше составлен, чем и современные ему русские печатные издания”. (С. 224).

Перечень всех перемен текста молитв, порядка чтения этих молитв, изменений в священнодействиях духовенства составляет уже в первом разборе никоновских нововедений, сделанном в 1655–1660 годах священником Никитой Добрыниным, позже названным обидным прозвищем Пустосвята, более 200 страниц... В большинстве случаев они (перемены) были ненужны и крайне спорны, так как обосновывались на более поздних греческих текстах, чем русские печатные издания. Для большинства прихожан и духовенства эти бесконечные перемены казались полной революцией в уставе. Прихожане не слышали привычных слов молитв, а духовенство, знавшее богослужение наизусть и произносившее в течение многих лет и десятилетий привычные слова и выражения, могло только с большим трудом переделать себя и свою память. Не внося почти никаких улучшений текста или порядка богослужения, все эти нововведения затрудняли службу духовенства, вносили хаос в церковную службу и, что было особенно опасно, подрывали веру прихожан в осмысленность, благочестие и правильность устава... С открытым протестом и резкой критикой правки устава выступили наиболее опытные священники, которые хорошо понимали, что перемена в уставе, осмеивание старого обряда, наложение проклятий на двухперстие неизбежно вели только к подрыву веры, а не к “вящей славе Господа”. Кроме того, после выхода нового Служебника оказалось, что отдельные его новые издания не сходятся между собой. Действительно, в каких-нибудь десяти изданиях Служебника, вышедших в 1655–1688 годах, тексты постоянно разнились, так как неопытные и часто не очень серьезно бравшиеся за свою работу правщики сами постоянно сбивались, путали и делали новые ошибки, которые были часто хуже прежних...

Психологический эффект всей правки Служебника, к чему фактически и свелись все “реформы” Никона, был ужасен. Как раз в то время, когда по предсказаниям “Кирилловой Книги” Русская Церковь должна была переживать последний соблазн, сам глава Русской Церкви необоснованно и легкомысленно начал нарушать “лепоту” русского богослужения, за полноту восстановления которого боголюбцы боролись уже десятки лет. На ум невольно приходила мысль, что новая прихоть патриарха была подсказана ему злой силой, что русская иерархия, с Никоном во главе, впала в соблазн, и что руководители “правки”, греки и южноруссы, только являются исполнителями страшного заговора сил тьмы. Многие начали думать, что лицо светлой Руси исказилось и мрак начал находить на нее [курсив мой. – Б.К.]. Как это ни парадоксально и необъяснимо, но, “унифицировав” русский Служебник с греческим, патриарх сам потерял вкус к своей затейке. После 1656 года он мало интересуется “правкой книг”... забывает  дело  “унификации”. (С. 224-226).  [Это  отнюдь  не  парадоксально, а, наоборот, логично и вполне объяснимо: убедившись со временем, что вселенская патриаршая кафедра для него практически недостижима, Никон, естественно, и теряет всякий интерес к своей авантюрной “реформе”. – Б.К.].

Быстрота петровских начинаний стала возможной через следующие сорок лет именно потому, что при царе Алексее Михайловиче уже произошли большие психологическо-культурные сдвиги, Запад приблизился к Москве... Несмотря на все строгости 1645–1656 годов процесс ослабления влияния Церкви упорно продолжается. Да как и могло быть иначе, если сам царь надевает польское платье, зовет во дворец заморских актеров, которые, по всей вероятности, были еще менее церковны, чем русские скоморохи, а сама патриаршая власть подрывает уважение к Церкви и богослужению, высмеивая и даже предавая анафеме дорогие старому русскому сердцу перстосложение и обряды”. (С. 256-257).

Приехавших в Москву патриархов [Александрийского Паисия и Антиохийского Макария, главных участников собора 1667 года. – Б.К.] привели туда не заботы о Русской Церкви, а просто желание получить от русского правительства соответствующую мзду за осуждение своего же собрата по сану. В этом отношении они не ошиблись, и за свою услугу государю каждый из них лично получил из русской казны мехов, золота и подарков на 200 тысяч рублей по курсу 1900 года. Когда у них появлялись какие-либо сомнения и угрызения совести, то таковые легко устранялись соответствующим финансовым давлением. Каноническое право этих двух восточных патриархов на участие в русском соборе было крайне сомнительным. Возмущенный  их  поездкой  на суд Никона,  патриарх  Парфений  и  созванный  им собор добились у турецкого правительства смещения этих обоих неколлегиальных владык, под предлогом оставления ими паствы и церкви без разрешения властей. Вообще оба патриарха были постоянно в долгах и денежных перипетиях, а патриарх Паисий по возвращении из России на Восток попал в тюрьму по обвинению в присвоении колоссальной по тому времени суммы в 70 тыс. золотых... Главный посредник между патриархами и русским правительством митрополит Паисий Лигарид в свою очередь был проклят и отлучен от Церкви своим же владыкой, патриархом Нектарием Иерусалимским, а за свои нехристианские поступки и измену православию скорее заслуживал находиться на скамье подсудимых, чем среди судей. По окончании собора Лигарид неоднократно собирался вернуться к себе на родину, но боясь суда, остался в России и умер в Киеве. Другой греческий иерарх, митрополит Афанасий иконийский, в свою очередь, был под следствием за подделку полномочий и после собора был прямо отправлен в монастырь в заключение. Таковы были воротилы греческой части собора, которые вызвались судить русского патриарха и русские обряды... Несмотря на старую дружбу с Никоном и принципиальные симпатии  к его грекофильству, восточные патриархи не поколебались осудить его самого, а вслед за этим русский обряд, русский стиль православия и прошлое Русской Церкви”. (С. 291-292).

Видимо сами вопросы подсказывали восточным патриархам ответы желательные царю и русскому двору. Эти ответы определяли юрисдикцию царя в его сношениях с Церковью, устанавливая пределы царской власти в отношении патриарха и епископа. Эти мнения патриархов... гласили, что “царь своею властию подобен Богу”, и что он на земле “наместник Божий есть”... Греческие патриархи ввели в правила соответствующее указание, ставившее патриарха в гражданских и административно-церковных вопросах под авторитет царя: “Патриарху же быти послушлива царю”... По этим правилам воля царя являлась законом для его подданных: “никто же не имеет толику свободы да возможет противиться царскому велению – закон бо есть”, – кратко, но решительно форулировал этот патриарший манифест. Это было новое и совершенно неожиданное утверждение господства царя и государства над Церковью, основанного на принципе божественного права государя [курсив мой. – Б.К.]. Своими решениями восточные греческие прелаты наносили решительный моральный удар не только планам и теориям теперь ставшего простым монахом Никона, но и идеям боголюбцев, которые в своей борьбе за оцерковление общества хотели поставить Церковь и веру выше политических соображений. Соблазненные царскими подачками, привыкшие к беспрекословному подчинению султанской власти и, вероятно, наслышавшиеся о новых веяниях абсолютизма в Западной Европе, греки теперь возносили власть русского царя на неведомую раньше высоту... “Правила”, выработанные патриархами, были результатом упорной работы Паисия Лигарида. Они открывали новую страницу в истории русского самодержавия, так как вслед за Западом русский государь освобождался от всякого влияния Церкви и из “совестливого” православного царя превращался в абсолютного монарха в стиле Людовика XIV. [Таким образом, можно сказать, что роль пришлых греков в создании в России так называемого цезарепапизма исключительно велика. – Б.К.]. Это был довольно неожиданный поворот в развитии теории власти в России, который не имел канонических прецедентов в истории русского православия”. (С. 295, 296, 297).

Постановлениями собора были запрещены следующие русские церковные сочинения:
1) “Повесть о белом клобуке”, в которой писалось о том, что после предательства православия греками на Флорентийском соборе и падения Константинополя защита Церкви стала обязанностью русского народа, и в которой говорилось о исторической роли Руси, Третьего Рима... ;
2) постановления Стоглавого Собора 1551 года, который официально  подтвердил  правильность  тех  особенностей, которые отделяли русский обряд от новогреческого...;
3)“Житие преп. Евфросиния”, в котором оправдывалось ныне запрещенное двукратное пение аллилуйя.

Мелочность греков дошла до такой крайности, что собор даже запретил писать на иконах лики русских митрополитов Петра и Алексея в белых клобуках.

Эти резолюции явились своего рода историко-философским реваншем для греков. Они отомстили Русской Церкви за упреки по поводу Флорентийского собора и разрушили этими постановлениями все обоснование теории Третьего Рима. Русь оказывалась хранительницей не православия, а грубых богослужебных ошибок. Миссия России охранять православие была объявлена несостоятельной претензией. Все осмысление русской истории менялось постановлениями собора. Православное русское царство, предвестник грядущего Царства св. Духа на земле, превращалось просто в одну из многих монархий – простое государство, хотя с новыми имперскими претензиями, но без особого освященного Богом пути в истории.

Читая  эти  деяния  собора,  историк  не  может  отделаться  от неприятного чувства, что и лица, составлявшие текст постановлений этого полугреческого-полурусского собрания, и принявшие их греческие патриархи формулировали эти решения с нарочитым намерением оскорбить прошлое Русской Церкви. Так например, параграф, относящийся к осуждению Стоглавого собора, говорит о  том, что решение закрепить в России двухперстное крестное знамение и сугубую аллилуйю было “писано не рассудно простотою и невежеством”. Сам митрополит Макарий, бывший душой собора 1551 года, также был обвинен в невежестве, так как он не считался с греками: “Зане той Макарий митрополит и иже с ним мудрствоваша невежеством своим безрассудно...” Этим нелепым заявлением греческие патриархи и их советники, Дионисий и Лигарид, сами расписывались в своем полном невежестве в вопросах исторической литургики. Они совершенно не отдавали себе отчета в том, что двухперстное знамение и прочие обрядовые разногласия русской церкви с греческой XVII века были гораздо старше новогреческих и восходили к ранневизантийским образцам, введенным на Руси самими греками еще в XI веке. Сами же заключения собора стали ныне свидетельством не русской отсталости, а печальным памятником греческой заносчивости и забвения ими своего собственного старого предания [курсив мой. – Б.К.]. Постоянное упоминание, что деяния собора были делом греков – “толкуем же мы, два патриарха (русский патриарх Иоасаф ими, видимо, не принимался во внимание) сие правило” – к счастью, хотя бы частично снимает ответственность с русского епископата за всю нелепость и злобу этих постановлений.

О
суждение сторонников старого обряда было сформулировано в не менее оскорбительных и канонически нелогичных фразах, которые били не только по русским традиционалистам, но и по патриарху Константинопольскому Паисию и созванному им в Константинополе собору. Ведь патриарх Паисий, касаясь унификации обряда, ясно писал еще в 1655 году: “Не следует нам и теперь думать, будто извращается наша православная вера, если кто-нибудь имеет чинопоследование несколько отличающееся в пунктах, которые не принадлежат к числу существенных членов веры, лишь бы он соглашался с кафолической Церковью в важных и главных”. Вместо того, чтобы последовать этим мудрым словам константинопольского решения 1654 года, патриархи Паисий Александрийский и Макарий Антиохийский проявили еще больше узости и пристрастности к обрядовым различиям, чем русские защитники старого устава. Они не только выступили на защиту никоновских “реформ”, но на заседании 13 мая 1667 года осудили сторонников старого обряда настолько строго, что этим сами возвели обрядовые детали на догматическую высоту. Они называли русских традиционалистов, отказавшихся от этих новшеств, непокорниками и даже еретиками и отлучали их от Церкви жестокими и мрачными постановлениями”. (С. 301-304).

Апология старообрядчества. М., 2006. 
Составитель Б.П. Кутузов
                                  

Взгляд со стороны: старообрядчество глазами нестарообрядцев.
http://kutuzov-bp.ru/apologiya_staroobryadchestva.htm



 
   Связанные ссылки
· Больше про История и культура
· Новость от nikvik


Самая читаемая статья: История и культура:
Род Морозовых: 1770 – 1917 гг.


   Рейтинг статьи
Средняя оценка: 5
Ответов: 2


Пожалуйста, проголосуйте за эту статью:

Отлично
Очень хорошо
Хорошо
Нормально
Плохо


   опции

 Напечатать текущую страницу Напечатать текущую страницу






Техничесткая поддержка и разработка сайта webcenter.by